Гражданская лояльность и церковная политика

 

Василевский Дмитрий

 

«…Установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение».

 

Святитель Тихон (Беллавин), патриарх Московский

 

Так сложилось, что на сегодняшний день существует множество различных Церквей, которые называют себя истинными и которые категорично отмежевываются от канонического и евхаристического общения с официальными поместными православными Церквами, поскольку последние принимают участие в экуменическом движении. Кроме того, Московской Патриархии ставится на вид активное сотрудничество с богоборческой советской властью, так называемое сергианство, и упорное нежелание признать этот факт как грехопадение и раскаяться в нем. Вопрос, который в данной связи меня интересует, следующий: как следует относится верующим таких истинных Церквей друг ко другу, в ситуации, когда сами эти Церкви в большинстве случаев не признают каноническую законность друг друга, а также выдвигают обвинения догматического характера? Этот вопрос может быть поставлен не только в отношении верующих истинных Церквей, но также в целом, как относиться православным верующим к инославным христианам: должно ли в принципе, гипотетически, нам думать в отношении инославных христиан как тех, кто имеет право исповедывать веру в соответствии со своими убеждениями? Должны ли мы бороться с теми, кто искажает веру во Христа и позволять им, пусть даже косвенно, осуществлять право на свободу вероисповедания в том обществе, к которому принадлежим и мы и тем самым влиять на него, формировать его ценности, взгляды? С одной стороны, мы знаем, что неправая вера ведет к и неправым делам и тем самым приближает конец этого мира, ибо, по мнению святых отцов, мера исхода времени, отпущенного этому миру, находится в прямой зависимости от критической меры количества праведников, живущих в этом мире[1]. Конечно, речь идет не о краткосрочной перспективе как в отношении временного промежутка между неправой верой и неправыми делами, так и в отношении малого количества праведников и приближением Божьего суда. Однако, уже сейчас мы можем наблюдать, как инославные общества – протестантские и католические – приблизились к такому уровню морального падения, которое может быть вполне законным поводом к тому, чтобы провести корреляцию между их догматическими заблуждениями и моральными плодами. Это бы не вызывало, возможно, крайнего возмущения, если бы инославные Церкви не подводили некие сомнительные богословские обоснования под те или иные виды моральных заблуждений, и сами не участвовали в них активно, тем самым подпитывая процесс секуляризации в целом и забывая, что именно догматические отклонения и взаимосвязанная с этим моральная деградация послужили ее (секуляризации) началом.

С другой стороны, современное западное общество, общество, в котором находит себя подавляющее большинство современных христиан, настолько освободилось от любого религиозного влияния, что невозможно апеллировать к какой бы то ни было идее верности неискаженному христианскому вероучению, чтобы не столкнуться с действительно искренним непониманием того, чего же собственно хотят от светского государства. Здесь следует вспомнить, что само это государство появляется собственно в Англии и благодаря ее парламентской системе, изобретение которой позволило положить конец бесконечному кровопролитию протестантских войн. Таким образом, защита истины веры со стороны светского государства оказывается нонсенсом, поскольку само это государство ведет свой генезис как раз с того момента, когда политическое действие на основании религиозной истины проходит полный круг на историческом небосклоне и навсегда завершает свое движение по линии трансцендентной легитимации. Это не значит, что государство перестает руководствоваться этическими соображениями. Последние есть соображения метафизического характера, то есть ментального, не-физического, однако, для государства любые такие соображения, в принципе, познаваемы в своей онтологии, верифицируемы (относительно) на практике и транслируемы в процессе обучения, преподавания и обсуждения. Тогда как религиозная доктрина опирается принципиально на веру, она предлагает себя как трансцендентная истина и в этом заключается ценность самого акта веры.

Итак, совершенно очевидно, что секулярное государство отмежевывается от любого рода трансценденталистской постановки и решения того или иного вопроса или проблемы – любое притязание на истину должно быть осознаваемым, обсуждаемым, понимаемым. Таким образом, религия может быть понята как факт присутствия в нашей жизни, однако уже само содержание религиозной жизни и веры, элиминируется из любых дебатов, касающихся права религии на существование. Либеральная демократия, как нормативный горизонт любых аппеляций, связанных с правом человека и в том числе с правом на реализацию религиозных потребностей, содержит в себе два далеко не самоочевидных понятия – свободу и равенство, каждый из которых не способен работать так, как мы этого интуитивно ожидаем, вне связки с другим. Так, демократия как воля большинства может двигаться в долгосрочной политической перспективе к тоталитаризму, то есть, по сути, демократическому самоупразднению. С другой стороны, либерализм как свобода индивидуального самовыражения может идти в разрез с представлениями общества о самом себе и полностью выпадать за эпистемологические границы локального сообщества, провоцируя его нормативный кризис и одновременно – касательно отдельного лица – делая собственную жизнь небезопасной. В идеале такие ситуации редки, однако повседневный консенсус достигается посредством организации публичной сферы, где бы происходило свободное обсуждение наиболее резонансных общественных проблем и их дебатирование в открытом режиме через участие отдельных людей и групп. Получается в итоге «положительный» замкнутый круг: автономия общества базируется на автономии граждан, в свою очередь зависимых от поддержания общественной автономии для реализации своих свобод, поскольку только автономное общество – то есть демократическое – способно и морально мотивировано предоставлять свободу слова, совести и действия для своих граждан. Таким образом, демократия  как ценность и политический порядок покоится на убеждении, что поиск блага для всех осуществляется всеми через дискуссии и споры, при этом, во-первых, понятие блага всегда подлежит переопределению, поскольку наше знание о нем может быть неполным или совершенно ошибочным; и, во-вторых, как раз это определяет общество как автономное, то есть исходящее в своих действиях не из гетерономной ретроспективы, но из актуальной перспективы[2].

Итак, касательно нашей темы из этого следует: обоснование своих прав на свободу религиозного исповедания должно быть выдержано в духе гражданской лояльности нормативным основаниям демократически-либерального консенсуса. Иными словами, ты не имеешь права отказывать другому в праве на свободу совести, поскольку только через это право ты сам осуществляешь свою свободу совести. В настоящий момент истории, также, мы не можем призывать государство стать над-судебным арбитром в решении вопросов совести, поскольку природе современного государства чуждо понимание блага как не-дискурсивной ценности и этим казалось бы духовно сомнительным преимуществом пользуются те Церкви, которые мы называем истинными, или, в данном случае, если выразиться точнее, Церкви не пользующиеся государственным статусом или Церкви с неустойчивым гражданским статусом. Представляется, что данное положение вещей в светском государстве не только не фатально и не чрезвычайно с точки зрения реализации потенциальных юридических прав для этих Церквей, в том числе и права на миссию, но напротив, оказывается споспешествующим обстоятельством.

В целом среди духовенства и верующих существует два взгляда на сложившуюся ситуацию. Есть сторонники государственной симфонии, в частности, для российского политического ландшафта, которые все еще верят в то, что государство может и должно прилагать силы для того, чтобы возродить истинную веру – православную – и сделать все, чтобы не допустить усиления инославия и различных христианских сект. Альтернативная точка зрения состоит в том, чтобы сохранить статус-кво, опираясь на нормы демократического государства, предоставляющего любому человеку и группе право на открытое исповедание веры и миссию. Я здесь являюсь сторонником второго взгляда по нескольким причинам.

Первая состоит в том, что диалектика светского государства, в том числе государства в Беларуси, Украине, России, свидетельствует об усилении любых гражданских институтов на не-религиозных и не-церковных основаниях и потому аппеляция  к этим институтам с целью религиозной и церковной апологии генерирует амбивалентную подрывную стратегию: как результат возникает странный симбиоз (не гибрид как естественное сочленение двух полноценных организмов) светского и церковного, который в равной мере не способствует развитию и продвижению ни гражданского общества, ни церковной свободы. В таком случае церковная политика становится неоднозначной и морально неблагонадежной. Церковь обращается к гражданским нормам, когда желает обосновать фактор господствующего присутствия на своей «канонической» территории, тогда как это не входит в компетенцию государственных органов власти. В то же время власть обращается к Церкви в целях идеологического обслуживания населения, подрывая институт демократии, на основании которого эта власть оказалась избранной.

Вторая причина вытекает из первой, но уходит своими корнями в изгибы русской истории. Суть ее в том, что относительно Русской Церкви все еще остается не преодоленным соблазн порочной эксплуатации Церкви со стороны государства и потому: чем больше Церковь будет укреплять свою свободу относительно государства, тем с большей выгодой оно в последнем счете окажется, и это касается главным образом выгоды духовного плана. Поэтому я считаю, что даже тогда, когда окажутся пройденными этапы разгосударствления Московской Патриархии, когда будет признан и осужден грех сергианства, когда пройдет истинный Поместный Собор и все ветви истинной Церкви объединятся в одну Поместную Русскую Церковь – даже тогда стоит учесть все уроки как Синодального, так и Советского периодов и признать, что лучшее положение для Церкви сегодня – это положение равноправия со всеми остальными инославными Церквами и нехристианскими исповеданиями. Собственно говоря, отстаивание превосходства Православия для наших народов на историко-культурологическом основании является самопонятным делом, однако опять-таки не стоит путать такое сотрудничество с государством с тем сотрудничеством той или иной церковной структуры с государством, когда имеет место притеснение, устранение и демонизация своих оппонентов.

Полагаю, что в самом широком плане постепенное изъятие свободы у Церкви, начиная с Синодального периода, предопределило и сергианскую ересь, но оба этих этапа церковной не-свободы обязаны своим возникновением диалектике секулярного государства, которое, начиная с Петра, демонстрирует свою неспособность вступать в ни в какие иные, кроме равноправных, отношения с Церковью. Кажущийся странным в этой связи факт перманентного не-равноправия в отношениях с государством Русской Церкви, может быть объяснен только тем, что последняя сама нарушала логику этих отношений: в Синодальный период в лице патриарха Никона, в Советский период в лице митрополита Сергия.

Спасибо за внимание!

 


[1] На что указывает и библейский случай гибели жителей города Содома и бегства из него праведного Лота после известного «торга» Авраама с Богом.

[2] Гетерономия здесь может быть понята как такой политический порядок, который наследуется каждым последующим поколением от предыдущего и в неизменном виде транслируется дальше, например, монархия.