Василевский Дмитрий

 

Теократия как форма народовластия

 

Внемли гласу народа во всем, что скажут тебе, ибо не тебя отвергли они, но Меня отвергли они от царства над ними.

1 Царств. 8, 7

 

В своем докладе я хотел бы показать, что религиозно-генетическая связь между теократией и демократией гораздо более прямая, нежели между теократией и монархией, каким бы нам не представлялось обратное в силу непосредственной исторической преемственности между двумя последними. Практическую пользу этих выкладок я вижу в том, чтобы, во-первых, сложившийся секулярный либерально-демократический консенсус, представляющийся по своему внутреннему содержанию православному большинству чем-то морально неблагонадежным и даже греховным, сделать предметом актуального христианского размышления, и, во-вторых, использовать потенциальные результаты такого размышления для понимания того, почему демократия особенно предпочтительна для Церкви на постсоветском пространстве и каким образом ее дефицит в наших обществах укрепляет политику сергианства и наоборот. То есть: почему сергианство, или, терминологически кодифицируя это понятие, почему канонический клерикализм Московской Патриархии естественно мыслит себя в государственной структуре любой формы власти, за исключением теократической и демократической, а именно, в структуре авторитарного, тоталитарного, монархического государства и почему имея трансцендентальным (т.е. абсолютным) горизонтом наших политических упований данные формы правления, мы неминуемо подталкиваем свое церковное мышление в ловушку того самого сергианства.

Чистых форм власти наверно не существует. Византия была и тоталитаризмом, и монархией, и теократией. Российская империя в свое последнее десятилетие являлась и монархией, и демократией. Политический ландшафт нынешних Беларуси, Украины и России приблизительно можно обозначить как авторитарную демократию. Забегая вперед, сразу отмечу во избежание одностороннего понимания моих тезисов, что теократия может находить свое относительное воплощение как в политических формах монархии, так и в политических формах демократии. Но почему все-таки демократия для нас предпочтительней сегодня? Для ответа на этот вопрос, а также для прояснения уже заявленной выше мысли о существенной связи демократии и теократии, я хотел бы предложить несколько основополагающих трактовок последней.

Сразу следует иметь в виду, что теократия это не власть церкви, то есть духовенства и даже не власть одного лица, хотя бы это и был призванный Богом судия богоизбранного еврейского народа. Тем не менее, власть при теократии принадлежит одному лицу, которое может быть и судьей, и пророком, и монархом, и священнослужителем. Выражаясь конкретно: власть при теократии принадлежит Самому Богу, Который через Свои божественные откровения, указания, знамения, сны и законы осуществляет ту систему правления, которая и есть теократическая. Существуют, однако, различия в форме трансляции божественного откровения в контекст этого политического пространства, в зависимости от того, имеем ли мы в виду теократию ветхозаветную либо новозаветную.

В Ветхом Завете Бог напрямую говорит к народу через призванного к политическому служению судью и пророка. Это теократия в строгом смысле, которая берет начало от патриарха Авраама, продолжается в водительстве израильтян через пророка Моисея, в эпоху которого Бог дает своему народу закон (Тору) и устанавливает священство. Однако, дальше народом правит не первосвященник, а пророк-судья, который при всем политическом характере его миссии не является политиком по преимуществу. Имею в виду не то, что он в первую очередь пророк, а то, что он в первую очередь харизматический вождь народа, проводник божественной воли, Которая может являть себя ему по-разному: через пророчества, сны, а также через глас народа и пророчества других пророков и священников из среды народа. Заметим: судья не избирается обязательно пожизненно, выполнив свою миссию, он возвращается в лоно народа, откуда вышел. Некоторые полагают, что данный тип правления нельзя назвать демократическим. Но это не так по двум причинам. Первая состоит в том, что демократия как народовластие проявляла себя в единодушном следовании за вождем-пророком и как только израильтяне захотели себе царя по примеру языческих народов, Бог исполняет это желание именно через Самуила, который был на тот момент судьей, через него являя власть народа и через это частично упраздняя ее, растворяя в монархии. И вторая причина: именно сам Израиль как в лице судьей, а после упразднения теократии в лице своих царей, и после их упразднения в лице священников и старейшин иудейских – является все это время главным действующим лицом божиих обетований о пришествии Мессии. И потому не так уж важно, как этот действующий субъект священной истории осуществляет свое призвание: через судей, через царей или через священство. Из этого следует, что теократия, в принципе, может быть реализована по-разному, но главным остается одно – следование замыслу Божию о народе. В отношении иудеев этот замысел состоял в царствовании над языками, в призванности к рождению Мессии. И в этом смысле политика совпадала с царством народа Божия.

В Новом Завете народом Божиим, «родом избранным, царственным священством» (1 Петр. 1, 9) становится любой народ и любой человек в каждом народе, который принимает Христа как своего Спасителя. Национальные границы духовного первородства упраздняются раз и навсегда. Из этого можно сделать ряд далеко идущих богословских выводов. Во-первых, точного совпадения политики и духовного народовластия может и не быть и в этом нет ничего трагичного, особенно если иметь в виду эсхатологическую перспективу земной Церкви Христовой. Во-вторых, не может быть точного совпадения национальных границ и опять же границ духовного народовластия. Иными словами, Церковь Христова лишь до той поры связывает себя с какой-либо формой политического устройства, до которой само это политическое устройство согласно освящать себя благодатными дарами Церкви. В-третьих, из этого следует, что и само народовластие в его сакраментальном смысле должно пониматься не из перспективы удобного устроения своего земного бытия и связанных с этим дел на поприще экономическом, политическом, культурном, военном. А из перспективы действенного приобщения к Царствию Божию, о котором Спаситель сказал, что оно «внутрь вас есть» (Лк. 17, 21).  Если же что-либо в этом мире препятствует такому приобщению, оно должно быть отсечено как соблазняющая рука или вырвано как соблазняющий глаз (Мф. 18, 8-9). Это же касается и различных форм политической организации того или иного общества.

То есть, подытоживая: лишь в ветхозаветную эпоху мы имеем точное совпадение политически-национальных границ еврейского народа и самой ветхозаветной церкви этого народа как совпадение сотериологически необходимое, прообразующее церковь новозаветную. И потому из этого, совсем не следует делать недальновидную экстраполяцию на образы политически-национального бытия народов в эпоху после пришествия Христа. Кроме того, не следует забывать, что момент установления монархии для евреев есть уже некое начало отхода от данной основополагающей сотериологической парадигмы. Желая иметь царя по образу языческих народов, народ избранный в некотором смысле ослабляет меру приобщения своей богоизбранности и то духовное напряжение, которое существовало между ним и Богом в период прямой теократии.

Вся ветхозаветная история может быть описана с точки зрения двух прямых идущих в противоположных направлениях. Одна прямая – это исполнение пророчеств о рождении Мессии и личный подвиг святости ветхозаветных праведников, а вторая – это богоотступничество самого избранного народа, которое достигает своего апофеоза в распятии того Бога, Который водил их сорок лет по пустыне. Таким образом, постепенное исчерпание теократической телеологии в еврейской истории есть уже предостережение народам Нового Завета о том, как желание внешнего царствия может обернуться богоборчеством.

Прошу обратить внимание: иудеи не ошиблись в том, что Христос и есть Тот Бог, Который сказал Моисею «Я Бог отцов твоих, Бог Авраама и Бог Исаака и Бог Иакова» (Деян. 7, 32), ибо неложны слова Господа к ним: «ваш отец диавол», потому что «если бы Бог был Отец ваш, то вы любили бы Меня, потому что Я от Бога исшел и пришел; ибо Я не Сам от Себя пришел, но Он послал Меня» (Ин, 8, 44, 42). Но, опять же, предупреждая невнятное толкование моего посыла, отмечу: имманентная демонизация души израильского народа не имела своей причиной смену судей на царей. Данная смена была лишь следствием уже пред-начинающейся демонизации народного сознания «жестоковыйного народа» (Втор. 9, 13). Сама по себе монархия, конечно, не является чем-то константным для актов богоборчества по линии истории. Мы лишь говорим о том, что исходя из ретроспективной точки обзора на всю историю ветхозаветного еврейства, начиная с момента распятия Своего Бога и заканчивая отвержением Его в принятии монархии (как Он Сам сказал о Себе пророку Самуилу) – мы можем утверждать, что евреи предпочли образ земного владычества духовному и потому утратили и тот и другой.

Но то же ведь можно сказать и об исторической диалектике византийской империи. Не то является проблематичным, что «христианство нашло царскую власть уже существующей, укорененной в языческих религиозных верованиях: в культе героев, в обожествлении бессмертного начала человека (его «гения»), в обожествлении самого государства»[1]. Проблемой становится нарушение субординации между священным и мирским и это связано с истощением христианских оснований византийской политики. В некотором смысле это связано и с коррозией ее демократической сути, если понимать демократию в узком богословском смысле, а именно как связку двух начал – власти народа и свободы личности. Это означает, что подлинная демократия есть всегда теократия как власть Бога, поскольку свобода человека в своих глубинных основах совпадает со свободой Самого Бога, то есть находит себя в свободе Бога. Коллективным же проявлением свободы личности и становится власть народа, которая ищет для себя теократическое выражение. В определенный момент истории юная христианская церковь приняла попечение монархической власти в той мере, в какой эта власть соглашалась освящать себя. Установившийся вид власти можно условно назвать теократической монархией. Но в своей внутренне присущей ей самой перспективе Церковь всегда стремится к полному осуществлению Царства Божия на земле, освящению всех сфер жизнедеятельности, культурного и политического творчества. А последнее означает не что иное как упразднение монархии и управление обществом на началах сакраментальных. То есть трансцендентальным горизонтом любой христианской политики является полное растворение политики в христианстве, ибо в нем есть уже все – царство (где царствует Сам Христос), священство и пророчество (под которым в новозаветной церкви следует понимать уже соборный разум Церкви). В реальности же после установления монархии в Израиле и до сей поры мы почти не имеем случаев, когда бы достигалось сколько-нибудь полное и устойчивое во времени поглощение политики Церковью. А падение Византии происходит в результате обратного процесса – неуклонного поглощения Церкви политикой. Естественно, что для народа, призванного к осуществлению Истины, но отвергнувшего ее, все должно было закончиться катастрофой, что и произошло в 15 веке.

Мы можем спросить себя, существовала ли все же в новозаветной истории политически-национальная теократия хотя бы приблизительно схожая с ветхозаветной? И с полной уверенностью ответить: да, существовала в Новгородском княжестве (XII-XV). Это был своего рода христианско-демократический республиканизм в виде теократии, управляемой архиепископом. Почему это была демократия? Потому что власть там была ни наследственной, ни пожизненной. В любой момент вече могло низложить князя. Почему это была теократия? Потому что реальным и номинальным главой республики был все же не князь, а архиепископ, при котором князь исполнял временно и лишь частично судейские, военные и административные обязанности. Заметьте, что это было не двоевластие по типу идеальной и никогда на деле не существовавшей симфонии по типу византийской государственности. Это также не было и той грубой зависимостью церкви от московского князя, а потом царя или позже императора Российского. Говорить о зависимости Церкви от государства в синодальный период вообще излишне.

В Новгороде от имени архиепископа писались грамоты и заключались договора, он сосредотачивал в своих руках всю материальную и даже военную силу. Однако, вся полнота власти все же принадлежала вече или собранию свободных граждан, что и позволяет говорить о новгородском народовластии как о теократии, которая в Новом Завете реализуется через принцип соборности, распространяя его на все сферы жизнедеятельности[2]. Таким образом, здесь мы наблюдаем не просто свободу Церкви, но ее правление в прямом смысле этого слова. К сожалению, новгородская теократия была уничтожена и уничтожена самодержавной Москвой, «где с конца XV века удаление митрополитов по воле великого князя сделалось скорее правилом, чем исключением»[3]. Думается, что как для русского православия, так и для мирового было бы лучше иметь конгломерат сильных духовно и материально теократий подобных новгородской, нежели централизованную московскую монархию, которая начиная с дела митр. Филиппа, целенаправленно подавляла как религиозную свободу духа, так и административную свободу самой Русской Православной Церкви.

Следует, однако, иметь в виду, что теократия в настоящий исторический момент есть уже нереализуемый проект. Политически она существует лишь идеально и лишь в наших головах. Духовно она существует реально и существует как царство народа Божьего, то есть как Церковь Христова, отдающая «кесарю кесарево, а Божие Богу» (Мф. 22, 21). Теократия могла бы иметь в настоящий момент национально-государственную реализацию лишь в форме   либерально-демократического проекта как секуляризованного отражения идеи царства народа Божия. Если бы такой народ, конечно, нашелся. Мы не имеем иллюзий насчет того, что современные демократии ведут народы ко Христу. Однако, сам основной принцип демократии – «принцип защиты свободы мнения как формы коллективного искания освобождающей истины»[4] родственен духу соборности православного христианства. Вне теократического народовластия не существует никакой чисто политической инстанции, которая могла бы разрешить спор не только светских, но и христианских миросозерцаний, поскольку само Евангелие не дает в наше распоряжение готового миросозерцания (политика, культура, быт). В результате же современного религиозного плюрализма, трудовой и культурной миграции, беженства и терроризма становится просто невозможно создать даже христианскую демократию, но не демократию вообще. Во всяком случае, мы призваны защищать ее (демократии) онтологический принцип как единственно вообще возможный на данном этапе истории для сносного политического устроения человеческих обществ.

 

*      *      *

Позволю смелое предположение: когда пала Византия, то преемство, готовое для нее в лице русского царя и о котором так любят говорить русские патриоты, надо понимать не как положительное преемство самодержавного оплота Православия во всем мире, но как отрицательное преемство – как преемство все того же иудейско-богоборческого толка. Преемство подмены царственного священства на владычество по образцу языческих народов. И подавление Иваном Грозным новгородской теократии я бы толковал как возможно первые наиболее чувствительные толчки имманентной демонизации русской души. То есть то, что многие понимают как укрепление православного царства через объединение удельных княжеств и тем самым укрепление оплота мирового истинного христианского исповедания, я, напротив, понимаю как еле слышимые толчки будущего русского богоборчества. Если употребить историческую аналогию с двумя вышепредложенными противонаправленными прямыми в истории еврейства, то можно увидеть, что здесь нет противоречия с золотым веком русской святости, на который приходится эпоха возвышения Москвы. Русская святость это как линия духовного благородства, на который рядоположена чреда великих русских святых; это мессианская прямая, уходящая в Царство Небесное, к которому призывал Христос и народ избранный, из которого Сам родился и который Его распял. Вторая, уже богоборческая прямая противонаправленна этой первой и ведет к русской революции, к стихии атеистического бунта, к поиску внешнего владычества и мощи, которые Российская империя и имела перед самым своим падением.

Таким образом, везде, где в избранном народе – еврейском, византийском, русском – постепенно вызревала подмена истинного духовного сыновства Богу житейскими ценностями и попечениями, там возникал бунт против Бога, а затем и крушение всех земных планов. Ибо «Бог поругаем не бывает» (Гал. 6, 7) и если язычники могут быть как наказаны в земном бытии за их грехи, так и помилованы в плане попущения Божия им пожить в веке сем (по аналогии с притчей о богаче и Лазаре), то предъизбранные сыны Божии, отвергнувшие сыновство, не будут помилованы ни в этом веке в отношении мирского благополучия, ни в будущем веке в отношении блаженства со Христом. Ибо «всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам» «ни в сем веке, ни в будущем» (Мф. 12, 31, 32).

Богу не нужен ни наш «глаз», ни наша «рука», если они соблазняют душу. Богу не нужны как такие – ни сильный Израиль, ни мощная Византия, ни великая Россия. Если политика и национальность ведут нас в сторону от духовных попечений, надо отказаться как от государства, так и от русскости. Отказаться в душе, не прилепляться к этому сердцем. И даже более того: Богу не нужен ни «глаз», ни «рука», ни Израиль, ни Византия, ни Россия – даже если они и не ведут в сторону от духовных попечений. Богу нужно то, что Он установил на земле, а именно – Богу нужна Его Церковь и каждый ее живой член, каким бы искалеченным или здоровым он ни был, к какой бы цивилизации, национальности или политической системе ни принадлежал. Только земная церковь войдет в лоно церкви небесной и тогда «пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13, 8). Это значит, что в еврейской теократии в ее чистом виде не важны были даже сами пророчества, не важен был и еврейский народ как таковой, не важно было священство и тем паче – неугодная в очах Божиих – монархия. Богу надо была любовь-через-послушание, ибо в последнем своем и абсолютном смысле свобода человека совпадает со свободой Самого Бога, а Бог и Господь наш Иисус Христос отдал свою свободу Отцу, Которому «быв послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп. 2, 8).

Языки, пророчества, иерархическое священство – в Царство Божие не войдут, как не войдет в нее открытие симфонического звучания, сделанное Моцартом, или открытие полифонического романа, сделанное Достоевским. Ни в чем христианин не должен делать подмены и потому, если русский христианин вслед за большинством других русских людей скажет что-то вроде: «Пушкин – это наше все», то это начало конца его христианства, это значит, что подмена уже в действии. Богу мы должны преподнести Его же Самого в Его божественных энергиях, которые мы должны стяжевать проходя в скорбях эту жизнь. Ибо по ту сторону жизни «будет Бог все во всем» (1 Кор. 15, 28). Остальное есть промежуточное, в том числе и то, что можно назвать сакрально промежуточным: пророчества, священство, дары языков и исцелений, сами добродетели за исключением смирения и любви, объемлющих собою все духовные совершенства.

Когда-то, лет семь назад я прочитал, кажется, в «Православной жизни» как один из епископов Зарубежной Церкви впервые посетив постсоветскую Россию, упал на землю и стал целовать ее, потому что по этой земле, – объяснил он, – ходил Пушкин. Тогда меня это покоробило, а когда через несколько лет мы все узнали о том, что все епископы РПЦЗ за исключение одного предали заветы этой Церкви, мне стало ясно, причем здесь Пушкин, причем здесь русская земля. И потому я здесь уже третий раз подряд прилагаю силы к тому, чтобы на месте той переменной, которая на самом деле всегда одна, то есть любовь к миру сему, не оказался монархический принцип. Потому что «кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1 Ин. 2, 15). Все, что не есть Сам Христос и все, что препятствует Его в себя приобресть, должно быть либо временно либо навсегда упразднено (в прямом или непрямом смысле), ибо по природе своей оно все – временное, хотя бы и было дано Богом, как монархия либо священство (при всем духовном приоритете второго над первым). «Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится» (1 Кор. 13, 9-10).

Заступая в последний период своей истории, евреи, к тому времени лишенные царей, обожествили земную власть и их священство распяло Бога, которому думало служить. Тот же соблазн клерикализма обаял и раскольников из Зарубежной Церкви, прилепившихся к сильной мира сего Московской Патриархии. И в этом смысле генетически можно возвести ересь сергианства к ереси устроения Царства Божия на земле иудейских первосвященников и ревнителей закона. За всем же этим, как и за любой ересью, любым последовательным отступлением, кодифицируемым религиозно либо светски (атеизм, агностицизм, безразличие) кроется подспудная, лишь очень тонко чувствуемая самим человеком ненависть к Истине, ненависть лично к Богу.

Да не уподобимся всем таковым!

Благодарю за внимание.

 

[1] Федотов, Г. П. Основы христианской демократии // Новый Град. Париж, 1934, №8., с. 4-5.

[2] Соборность в Новом Завете являясь, наряду с иерархическим, выражением одного из основных даров и призваний Церкви Христовой, а именно пророческого, замещает, таким образом, непосредственное пророческое служение пророков Ветхого Завета.

[3] Федотов Г. П. Русская религиозность. Часть 2. V. Республика Святой Софии. 2004, с. 168-174.

[4] Степун Ф. А. О человеке Нового Града // Сочинения. М., 2000, с. 450.